Опыт победы
Ничего, я споткнулся о камень..(с)Когда мои дочки были маленькими, они очень любили играть в "капкан". Суть игры заключалась в том, что ты ловишь ребенка и зажимаешь его максимально крепко, сковывая по рукам и ногам сложным захватом, после чего говоришь ему - "все, это самый ужасный капкан, из него невозможно выбраться, на этот раз ты не сумеешь освободиться". Ребенок ужасно пыхтит и пытается вырваться, и в какой-то момент нужно чуть-чуть ослабить захват - самую малость, чтобы то, что ты поддаешься, было не явно заметно. Почувствовав слабину, ребенок начинает бороться с утроенной энергией и, естественно, ты позволяешь ему освободиться. Ребенок абсолютно счастлив - он победил в схватке с превосходящей родительской силой, утвердил свою волю, и.т.д. "Вот видишь! Я вырвалась из твоего капкана!"- Ничего, говорю я дочке, в следующий раз мы попробуем самый ужасно крепкий капкан на свете.Мне кажется, такой опыт необходим - и в игровой и в неигровой форме.
В детстве я был весьма вертким и уверенным в себе мальчиком. Класса до 2-го, примерно, большинство дворовых конфликтов между мальчишками решались у нас борцовской возней с непременным укладыванием проигравшего на лопатки-киношные боевики еще не ожесточили среду младших, никто не дрался - все именно боролись. Если кто-то кого-то бил рукой - это было чрезвычайным происшествием, про удары ногами речь не шла совсем. Поздний советский союз был чрезвычайно вегетарианским обществом в плане популяризации насилия среди детей, и это, как сейчас не покажется странным, давало плоды - до определенного возраста, конечно. Соответственно, во дворе я чувствовал себя как рыба в воде - благодаря тому, что в большинстве этих невинных стычек я неизменно выигрывал. К чувству победы тогда не примешивалось никаких дополнительных эмоций.
Однажды старший мальчик ударом кулака разбил мне нос - и я до сих пор помню весь ужас, все свое непонимание происходящего, к привычному способу борьбы и самоутверждения это не имело никакого отношения, это было несправедливо и ужасно. Этот удар привел меня в какое-то новое состояние, я подобрал толстый прут с земли и, заливаясь слезами и кровью из разбитого носа, в остервенении загнал обидчика на крышу домика на детской площадке, где он сидел и ревел, боясь спуститься вниз. Потом его родители долго ходили по двору, с целью разыскать малолетнего бандита, чуть не искалечившего их мальчика. А я сидел в кустах и плакал, никак не мог успокоиться, эта победа была какой-то другой, дикой и ненужной, первой, от которой я не испытывал никакой радости, лучше бы ее не было, видимо, часть детства кончилась именно тогда.