Лживая пропаганда была отнюдь не единственным средством
Лживая пропаганда была отнюдь не единственным средством одурачивания народа. С первых же дней прихода к власти Гитлер поставил себе целью превратить немцев в соучастников всех его агрессивных акций и авантюр. Фюрера и народ, по его замыслам, должно было связывать нечто вроде общности преступлений и в области внешней политики. Свои мысли на этот счёт Гитлер изложил в речи на секретном совещании гаулейтеров в Берлине в феврале 1934 года. "Именно в области внешней политики важно, - поучал он своих сатрапов, - чтобы весь народ действовал как бы под гипнозом и безговорочно поддерживал своё руководство; необходимо, чтобы вся нация по-спортивному, страстно следила за борьбой; это необходимо, ибо, если вся нация участвует в борьбе, она ответственна и за проигрыш. Если же нация ни в чём не заинтересована, то проигрывают лишь руководители. В первом случае гнев народа падёт на противников, во втором - на фюреров".
Общественное мнение в своей оценке Гитлера исходило из совершенно неверной посылки. Любую акцию нацистов оно воспринимало всерьёз, как принципиальный шаг; в действительности эти акции были всего-навсего бессовестными манёврами в политики агрессии.
При проведении операции по отказу от Версальского договора Гитлера заботило только одно - реакция заграницы. Но уже после приёма послов Британии и Франции (аудиенция послам была дана, чтобы проинформировать их о новых мероприятиях германского правительства) он совершенно успокоился и с торжеством сказал Розенбергу: "По поведению послов я, как старый практик, сразу понял, что наш авторитет растёт. Французский посол под конец отвесил мне поклон чуть ли не до земли. После того как я оповестил англичанина, он сказал: "Именно об этом мы и хотели вести переговоры". Выслушав, Розенберг ответил: "Если бы у французов хватило ума, Париж послал бы бомбардировщики". Но Фюрер сказал беспечно: "Ничего, всё обойдётся".
18 июня мир, к своему удивлению, узнал, что Британия, так сказать, по собственной инициативе подтолкнула Гитлера на увеличение военно-морских сил, да ещё в таких масштабах, которые даже не снились Германии. Британский премьер заявил, что в целях улаживания "мирным путём" спорных вопросов Великобритания готова признать право Германии на морские вооружения в определённых размерах. Размеры эти и были зафиксированы а британо-германском морском соглашении 1935 года.
12 мая 1935 года, за 5 недель до начала британо-германских морских переговоров, Гитлер приказал Бломбергу подготовить план оккупации демилитаризованной Рейнской зоны (по условиям Версальского договора Германия не имела права держать в этой примыкающей к Франции зоне войска и создавать там военные объекты. Условия эти были подтверждены локарнскими соглашениями 1925 года, причём любое их нарушение квалифицировалось как акт агрессии и должно было повлечь за собой коллективные ответные меры).
7 марта 1936 года германские войска вступили в Рейнскую зону. Эта операция Гитлера по сравнению с его предыдущими агрессивными акциями имела некоторые важные особенности. Она носила открыто военный характер; впервые Фюрер двинул войска, но именно в военном отношении операция была на редкость плохо подготовлена. Первый призыв в вермахт прошёл всего за несколько месяцев до этого, и в Германии ещё почти не было резерва обученных солдат. Фюреру удалось наскрести для своего похода всего-навсего одну дивизию.
В то же время позиции Франции, которой, в первую очередь, угрожало занятие демилитаризованной зоны, были весьма благоприятны. Франция в тот период далеко превосходила Германию по боеспособности. Согласно оценке тогдашнего французского посла в Берлине, она могла бы выставить против Германии 90 дивизий.
Вот почему когда рано утром 7 марта первые 3 немецких батальона перешли границу демилитаризованной зоны, Фюрер волновался и трусил, как никогда раньше. Вспоминая эти дни, он говорил: "48 часов, последовавших за вступлением в Рейнскую область, были самыми напряжённым периодом моей жизни. Если бы французы двинулись в Рейнскую область, нам пришлось бы с позором отступить, потому что силы, которыми мы располагали, были надостаточны, чтобы оказать даже слабое сопротивление".
Не меньше трусил и немецкий генеральный штаб. Бломберг запасся приказом, повелевавшим войскам немедленно отступить, если они натолкнутся на вооружённое сопротивление французов. Когда генерал Гамелен придвинул к границам 13 французских дивизий, в генштабе в Берлине разразилась форменная паника. Бломберг потребовал, чтобы Фюрер дал войскам приказ об отступлении, но Фюрер привык блефовать и поступил соответственно: велел выждать до тех пор, пока французы не вступят в непосредственное соприкосновение с немцами. Однако дивизии Гамелена остались стоять у франко-германской границы, в Рейнскую зону они так и не вступили. "Господи, как я рад, что дело прошло гладко, - сказал после этого бледный как смерть Фюрер своим генералам. - Да, поистине, мир принадлежит смелым!" А позже, оценивая возможные последствия провала своей авантюры, он признал: "Отступление означало бы тогда для меня катастрофу".
Когда этот инцидент всплыл на Нюрнбергском процессе, обвиняемые из числа генералов также подтвердили, что сопротивление французов свело бы на нет планы Гитлера в самом их зародыше. Фельдмаршал Кейтель заявил: "Французы могли бы нас вышвырнуть в два счёта, и я лично ничуть не был бы удивлён. Но после того как Гитлер увидел, что всё сходит ему с рук... вот тогда-то одна акция и стала следовать за другой". Генерал-полковник Йодль также признал: "Откровенно говоря, нам было не по себе, мы чувствовали себя примерно так, как чувствует себя игрок в рулетку, поставивший всё своё состояние на "красное" и на "чёрное". И добавил: "Я должен только засвидетельствовать, что нас могла буквально сдунуть французская армия прикрытия".
Осенью 1936 года вступил в действие пресловутый четырёхлетний план развития немецкой экономики. Разумеется, пропаганда представляла его как мирный, человеколюбивый план, призванный якобы улучшить жизнь "маленького человека".
Уполномоченным по четырёхлетнему плану Гитлер назначил Германа Геринга. Именно Геринг провозгласил знаменитый лозунг: "Пушки вместо масла". Лозунг этот довольно точно определял экономическую политику нацизма: вся жизнь в Германии, всё производство было подчинено одной цели - подготовке к войне. В 1939 году, когда гитлеровская программа (с некоторым опережением) оказалась выполненной, генерал Томас, начальник отдела военной экономики в военном министерстве (а затем после реорганизации в верховном командовании вермахта), заявил в своём секректном докладе для чиновников МИДа: "История знает немного примеров, когда государство в мирный период сознательно и систематически сконцентрировало бы все свои экономические усилия на удовлетворении военных потребностей".
Истинные последствия гонки вооружений зачастую обнаруживаются лишь спустя довольно долгое время. Непосредственными результатами её может быть кажущееся процветание, поскольку милитаризация даёт определённые стимулы производству, помогает смягчить безработицу. Эту сторону политики милитаризации Гитлер сумел использовать чрезвычайно искусно. Нацистская пропаганда изображала военные мероприятия гитлеровского режима как великий переворот в экономике страны, как верное лекарство от кризисов и экономических спадов.
В качестве примера можно сослаться на одно из первых и наиболее известных начинаний Гитлера ещё до принятия 4-летнего плана - на сооружение автострад. Уже в сентябре 1933 года Фюрер появился на строительной площадке около Франкфурта-на-Майне. Фотографию Гитлера с лопатой в руках распространили по всей Германии. Автострады были объявлены великой национал-социалистической стройкой. О ходе работ сообщалось почти ежедневно в течение многих лет. За 3 года, до сентября 1936 года, нацисты проложили 1000 километров автострад, а за один лишь последующий год - ещё тысячу. Ускорение строительства в 1936 году было прямо связано с подготовкой к войне, ведь с самого начала автострады были задуманы как стратегические дороги для переброски войск к восточным границам рейха - именно туда вели "дороги Фюрера", как вскоре начали именовать автострады. Строя автострады, Гитлер в то же время форсировал расширение железнодорожной сети - всё с той же стратегической целью.
Пристальное внимание гитлеровцев было направлено на увеличение рождаемости - многодетные семьи всячески поощрялись. Весьма цинично высказался на этот счёт Гиммлер в германской академии права в октябре 1936 года: "Если бы нам, например, удалось учеличить рождаемость на 100 тысяч детей в год, то, с солдатской точки зрения, это означало бы: из 100 тысяч около 40 тысяч будут детьми мужского пола, и лет через 18 у нас прибавлялось бы 40 тысяч потенциальных пехотинцев ежегодно".
Разумеется, от общества истинные цели этих и подобных программ тщательно скрывались.
Успеху гитлеровской пропаганды способствовал тот факт, что безработица - главный бич трудящихся в годы кризиса - стала сходить на нет. Экономическая обстановка во всём мире изменилась. Мировой экономический кризис, начавшийся в 1929 году и не имевший себе равных в истории капитализма, кончился как раз накануне прихода нацистов к власти. Во всех капиталистических странах наблюдалось оживление экономики, кое-где даже подъём.
Однако циклическое оживление экономики в Германии изображалось нацистами как достижение нацистского режима, как результат 4-летнего плана и всевозможных мероприятий Гитлера. На самом деле эти мероприятия привели только к одному - к перестройке всего немецкого хозяйства на военный лад.
Источником дополнительных средств была политика "аризации". Знаменитый погром 9 ноября 1938 года (нацисты назвали его "хрустальная ночь") был своеобразным сигналом к скорейшему завершению "аризации", то есть передачи еврейской собственности арийским владельцам. На Нюрнбергском процессе было доказано, что решение о проведении этой акции было принято Гитлером и Геббельсом за ужином по случаю годовщины мюнхенского путча. Во время погрома нацисты сожгли и разрушили 177 синагог, разгромили 7500 магазинов, расправились с десятками тысяч людей. Через 3 дня - 12 ноября состоялось совещание у Геринга, посвящённое итогам "хрустальной ночи". На этом совещании Геринг заявил: "Важно следующее - решение принято, и я настоятельно прошу, чтобы вслед за этим последовали все необходимые мероприятия для полной аризации экономики". От этой "аризации" гитлеровскому государству перепал изрядный куш. Имущество и капиталы еврейских владельцев Геринг приказал передавать государству, самим же владельцам назначать определённую "пенсию" в качестве возмещения за потерянную собственность.
Политика "аризации" привела к созданию крупных состояний для части финансовой олигархии, ныне правящей Западной Германией. Достаточно указать, например, на промышленную империю семьи Рис. Основатель династии Фриц Рис был до 1933 года мелким промышленником, на предприятии которого трудились всего 120 рабочих и служащих. В результате "аризации" ряда фирм его концерн разросся и насчитывал до 10 тысяч рабочих и служащих. Этому способствовало и то, что в 1933 году Рис вступил в нацистскую партию, а с 1936 года активно сотрудничал с гестапо. Теперь группа Риса принадлежит к самым крупным монополиям в ФРГ. Кроме того, Рис заседает в правлении одного из 3 мощнейних банков ФРГ - "Коммерцбанка". В 1967 году он был награждён правительством ФРГ Большим федеральным крестом за заслуги. Тёмное прошлое Риса и ряда других западногерманских монополистов, нажившихся на "аризации", разоблачил известный западногерманский писатель Энгельман в своей книге "Большой федеральный крест за заслуги".
Среди видных руководителей западногерманской экономики, сколотивших капиталы путём "присоединения" к своим компаниям "аризированных" нацистами фирм, значатся Ганс Иоахим Гетц, член наблюдательного совета "Дойче банк" и руководитель компании "Пеликан", в прошлом гауптштурмфюрер СС и деятель нацистской администрации на оккупированных немцами восточных территориях; Эбергард Тауберт, руководитель личного бюро Фрица Риса, в прошлом штурмфюрер СС и начальник правового отдела городского комитета нацистской партии в Берлине; Рудольф Тисман, один из руководителей мощного западногерманского концерна "Хортен", в прошлом видный деятель, так называемой, "зарубежной организации" НСДАП, и многие другие.
Британия так и не определила окончательно свою позицию и не стала союзницей Германии, о чём мечтал Гитлер ещё в "Майн кампф". И тут нужно сказать, что Фюрер, как и во многих других случаях, оказался рабом собственной схемы - до конца жизни он продолжал надеяться, что британцы рано или поздно перейдут на его сторону. Гарантией такого оборота событий он счтал антикоммунизм и именно на этом строил свои расчёты, имея в виду если не союз, то благожелательный нетралитет Британии в войне. Справедливости ради нужно отметить, что политика Британии давала ему более чем достаточно оснований для таких надежд.
В ноябре 1937 года Гитлер решил раскрыть карты и дать возможность более широкому кругу лиц заглянуть в его планы на ближайшее будущее. Это произошло во время совещания в имперской канцелярии, на котором присутствовали военный министр Бломберг, главнокомандующий армией Фрич, главнокомандующий авиацией Геринг, министр иностранных дел фон Нейрат и полковник Хосбах, исполнявший обязанности секретаря. Он-то и вёл запись выступления Гитлера, которое, как мы уже говорили выше, относится к ключевым документам нацистской внешней политики. Сам Фюрер придавал своей речи огромное значение: это видно хотя бы потому, что он просил рассматривать её "как завещание в случае смерти".
Гитлер сообщил, что намерен не позже чем через 6-7 лет осуществить программу, намеченную в "Майн кампф": обеспечить Германию достаточным жизненным пространством путём завоевания чужих земель. "Неизменное решение Фюрера, если он доживёт до тех лет, - разрешить проблему пространства для Германии не позже 1943-44 годов", - говорится в записи Хосбаха. Мотивировал это своё заявление Гитлер следующим образом: "Вооружение армии, военного флота и авиации, а также обучение офицерского корпуса следует считать более или менее законченным. Техническое оснащение армии находится на современном уровне, в случае дальнейшего выжидания возникнет угроза, что оно устареет. Резервы можно черпать лишь из текущих призывов, приток более пожилых контингентов не предвидится". Таким образом, Гитлер считал, что Германия готова к войне. Дело лишь в том, чтобы выбрать подходящий момент и определить направление первых ударов.
На том же совещании Фюрер определил и очерёдность немецкой агрессии. "Для улучшения нашего внешне-политического положения, - сказал он, - мы должны, прежде всего, уничтожить Чехословакию и одновременно Австрию". Уже тогда он понял, что западные державы не будут препятствовать этому. "Фюрер выразил уверенность, - читаем мы в записях Хосбаха, - что, по всей вероятности, Британия, а предположительно и Франция втихомолку уже примирились с потерей Чехословакии". Со стороны Италии он также не предвидел возражений. "Фюрер не думает о каких-либо военных соглашениях с Италией, он хочет самостоятельно, воспользовавшись единственной в своём роде, неповторимой ситуацией, начать военный поход против Чехословакии, причём нападение на Чехословакию будет молниеносным", - так передаёт слова Гитлера протокол.
Свою политику агрессии в Европе Гитлер прямо связывал с позицией Британии. Последнии его колебания рассеял Риббентроп, который отправился в Лондон в качестве чрезвычайного посла и полномочного министра. В январе 1938 года Риббентроп прислал докладную записку из Лондона с грифом "Запись для Фюрера, строго доверительно! Передать в руки самого Фюрера!": Из-за локальных центральноевропейских споров, даже если они приведут к значительному усилению Германии, Британия, по моему мнению, не пойдёт на риск войны, которая угрожала бы существованию её империи. Решающее значение в этой связи имеет быстрота, с которой конфликт в Центральной Европе может быть доведён до победоносного конца. Я твёрдо уверен, что при нашем молниеносном успехе Запад не станет вмешиваться".
"Случай Отто" - так назвал Гитлер операцию по захвату Австрии - начался с "обработки" канцлера Шушнига, которого 12 февраля 1938 года пригласили в резиденцию Гитлера "Бертехсгаден" вместе с его министром иностранных дел Гвидо Шмидтом. По приказу Гитлера на переговоры явились также высшие чины нацистской арми. О том, как проходили переговоры, рассказано в дневнике Йодля: "Кейтель с генералами фон Рейхенау и Шперле в Обезальцберге. На Шушнига и Шмидта оказывают самое сильное политическое и военное давление".
В 1942 году гаулейтер Каринтии (Каринтия - часть Австрии, включённая после аншлюса в состав рейха) Фридрих Райнер красочно описал в речи перед руководителями своей области (гау), до какого плачевного состояния Гитлер довёл Шушнига: "Тогдашнее состояние Шушнига вообще трудно себе представить. Фюрер толкал его, дёргал, кричал на него. Шушниг был заядлым курильщиком. Мы знали о нём буквально всё, вплоть до интимных подробностей, знали стиль его жизни, знали, что он выкуривает 60 сигарет в день. Поэтому Фюрер запретил ему курить. Риббентроп сказал мне, что он даже пожалел Шушнига". Шушниг стоял перед Фюрером, держа руки по швам, и лепетал "так точно". А распоясавшийся Гитлер, упиваясь своей властью, оскорблял и запугивал его. "Я мог бы с таким же правом, как вы, и даже с гораздо большим правом, называть себя автрийцем, - вспоминал Шушниг слова Гитлера в своих мемуарах, - ...и я заявляю, что намерен разрешить, так называемый, "австрийский вопрос" любым способом. Мне достаточно отдать приказ, и спектакль на границе будет закончен в два счёта. Вы понимаете, надеюсь, что не сумеете задержать меня даже на полчаса. Возможно, через ночь я буду уже в Вене. Как весенний ураган. Тогда вам несдобровать".
Первая часть переговоров закончилась тем, что Фюрер предъявил австрийскому канцлеру следующие требования: нацистский ставленник Зейсс-Инкварт должен стать министром, главой полиции и службы безопасности; все арестованные нацисты (включая убийц канцлера Дольфуса) должны быть освобождены; австрийская нацистская партия должна быть включена в правительственную коалицию "Отечественный фронт" и так далее. После короткого перерыва Шушниг объявил, что готов подписать соглашение; он просил только, чтобы австрийскому правительству дали три дня перед тем, как оно окончательно примет условия Гитлера. Но Фюрер требовал, чтобы Шушниг ответил немедленно. Он распахнул дверь и заорал: "Кейтель!" И тут же грубо бросил Шушнигу: "Вас я позову потом!" Это был самый неприкрытый шантаж. Когда Кейтель в своей генеральской форме вошёл в кабинет Гитлера (генеральская форма была главным средством запугивания австрийского канцлера), он не заметил и следа той бури, которая только что бушевала там. "Посидите, - спокойно сказал ему Гитлер, - пусть канцлер поговорит со своим министром. Никаких дел у меня к вам нет".
На Нюрнбергском процессе выступил в качестве свидетеля обвинения участник этой встречи бывший министр иностранных дел Австрии Гвидо Шмидт. Американский обвинитель Додд спросил его: "Вы помните, что Шушниг сказал вам после возвращения в Вену? Сказал он, что ему стало страшно, когда Гитлер позвал Кейтеля?" Шмидт ответил: "Да... нам было страшно. Канцлер считал, что нас, по всей вероятности, вообще не выпустят, если переговоры закончатся неудачей".
Через полчаса после того как раздался грозный выкрик "Кейтель!", Шушниг скрепил своей подписью соглашение, которое, по сути дела, означало капитуляцию Австрии перед Гитлером.
Характерно, что в дни австрийских событий Фюрера больше всего тревожила не реакция Британии и Франции - в их лояльности он был уверен, - а поведение Италии. Он ещё помнил, что в 1934 году Муссолини перебросил войска к австрийской границе, дав понять, что не потерпит германского господства в соседнем с Италией государстве. На этот раз, однако, дуче вёл себя совсем иначе. Дуче превратился в сообщника Гитлера по "Антикоминтерновскому пакту", по интервенции в Испании. И поэтому, когда новый посол Гитлера в Риме принц Филипп Гессенский известил Муссолини о намерениях Гитлера, тот выразил своё полное одобрение. И эту радостную весть поздно вечером 11 марта Филипп Гессенский сообщил Гитлеру. Фюрер был настолько потрясён, что воскликнул: "Передайте, что я по-настоящему, искреннее благодарен ему и никогда, никогда этого не забуду!"
Этот возглас показывает не только тот отчаянный страх, который Гитлер испытывал, совершая первые акты агрессии, но и тот стиль, который он ввёл в мировую политику. Для него не существовало ни государственных, ни народных интересов, ни законов дипломатии и морали, ни силы традиций, для него существовало только одно - интриги и вражда или, наоборот, дружба и сговоры отдельных личностей, которые стояли, по его мнению, над народами и могли по своему произволу вершить судьбами мира. И, следуя этому новому стилю, Гитлер, прибыв в Австрию, послал из своего родного города Линца телеграмму дуче: "Муссолини, я никогда этого не забуду!"
Уильям Ширер, имевший возможность следить за всеми событиями относительно захвата Чехословакии в самом их центре, в Берлине, пишет в своей книге: "Находясь в Берлине, я с этого момента не мог уже избавиться от впечатления, что, если Чемберлен ясно и недвусмысленно сказал бы тогд, что Англия вмешается, то есть поступит так, как она, в конце концов, поступила, когда дело коснулось Польши, Гитлер никогда не пошёл бы на авантюру, вызвавшую вторую мировую войну. Изучение германских секретных документов неопровержимо подтвердило, что моё впечатление было правильным".
Лето 1938 года прошло в лихорадочной подготовке к задуманной операции. К сентябрю германские войска сосредоточились у границ Чехословакии: всего Гитлер мобилизовал 39 дивизий. В то же время на западных границах рейха стояло только лишь 5 дивизий. Гитлер был твёрдо уверен, что воевать на Западе ему не придётся.
14 сентября в Берлин пришла телеграмма британского премьер-министра, которая повергла в удивление весь мир: "В связи с критическим положением, - писал Чемберлен, - я готов немедленно приехать к вам, чтобы попытаться найти мирное решение. Согласен прибыть самолётом и готов к выезду завтра же".
Позднее Гитлер сказал, что он был совершенно ошеломлён такой телеграммой.
Чемберлен прилетел в Мюнхен 15 сентября и проследовал оттуда поездом в Берхтесгаден. Поездка и встреча британского премьера была продумана до мельчайших деталей. За те 3 часа, что Чемберлен ехал из Мюнхена в Берхтесгаден, он увидел из окна вагона десятки длинных эшелонов с военными грузами, специально сформированных для устрашения британского премьер-министра. На вокзал Гитлер не явился - он ждал Чемберлена у входа в свою резиденцию, причём на верхней ступеньке лестницы. Принял он его в том же огромном кабинете, в каком за несколько месяцев до этого напуганный до смерти Шушниг подписал фактическую капитуляцию Австрии.
С первых же слов Гитлер перешёл в наступление. В записи беседы, которую вёл переводчик Гитлера Шмидт, говорится: "Он сказал, что ему 49 лет, и что он хочет, если Германии суждено быть вовлечённой в мировую войну из-за Чехословакии, провести страну через этот кризис, будучи ещё в расцвете сил. Он готов взять на себя риск войны любого масштаба и даже риск мировой войны".
22 сентября Чемберлен с вестью о капитуляции Чехословакии прибыл в Бад-Годесберг, где состоялась его вторая встреча с Гитлером. Беседа началась с пространного монолога Чемберлена: британский премьер долго разъяснял Гитлеру, какие трудности ему пришлось преодолеть, чтобы получить согласие на немецкие требования. Было ясно, что он ждал похвал Фюрера. Но похвал не последовало. Это объяснялось вот чем: Гитлер, как он признавался позднее в разговорах со своими приближёнными, был крайне удивлён покладистостью Британии и Франции и пассивностью Чехословакии. Выслушав Чемберлена, он даже переспросил: "Правильно ли я понял, правительства Англии, Франции и Чехословакии согласны уступить Судетскую области Германии?" Чемберлен с улыбкой ответил: "Да!"
И тут Гитлер, что называется, перестроился на ходу, благо ему не требовалось ни с кем ничего согласовывать, и разыграл сцену, которая вызвала у британского премьера чуть ли не нервный шок. В момент, когда, казалось, торг закончен и соглашение уже достигнуто, Гитлер объявил сделанные уступки недостаточными. Фюрер как бы испытывал, до каких пределов может дойти терпение западных держав, их готовность оказать поддержку агрессивным требованиям Германии. "Ввиду нового развития событий, - холодно сказал Гитлер Чемберлену, - я уже больше не могу согласиться с предложенным решением".
Гитлер правильно рассчитал: Чемберлен оказался в западне - пути назад у него не было, ведь он уже предал своего партнёра Чехословакию и дважды совершил унизительное паломничество в резиденцию Фюрера. Не мог же он вернуться в Лондон с пустыми руками. Это-то британский премьер и попытался объяснить Гитлеру, уже в тоне мольбы. "Его лицо, - повествует Шмидт, - стало багрово-красным от обиды и досады". И далее в протоколе Шмидта говорится: "Чемберлен с полным правом может заявить, что Фюрер получил от него всё, что требовал. Для того чтобы добиться этого, он поставил на карту свою политическую карьеру. Уже теперь его обвиняют в Британии в том, что он продал и предал Чехословакию, капитулировав перед диктатором: сегодня утром, когда он уезжал из Лондона, его буквально освистали".
Но эти "жалкие слова" премьера государства, которое когда-то называли "гордым Альбионом", не разжалобили Гитлера. Они лишь показали, что его удар был рассчитан правильно и попал в цель. Гитлер остался твёрд и потребовал, чтобы Англия и Франция согласились на немедленную оккупацию Судетской области Чехословакии немецкими войсками, после чего передал британскому премьеру карту с нанесёнными на ней районами, о которых раньше вообще не шла речь. Чемберлен покинул Гитлера в глубоком унынии".
На следующий день, однако, он явился к нему вновь и получил от нацистского диктатора меморандум, в котором были сформулированы новые нацистские требования. В документе говорилось, что отход чехословацких войск должен начаться 26 сентября в 6 часов утра и закончиться 28 сентября. "Так ведь это ультматум!" - воскликнул Чемберлен. Гитлер ответил: "Почему? На документе не написано "ультиматум", там написано "меморандум".
В конце концов Чемберлен и Гитлер всё же "договорились": Гитлер изменил только дату ввода немецких войск на чехословацкую территорию - вместо 28 сентября поставил 1 октября, Чемберлен же согласился со всеми требованиями Гитлера. Осталось только оформить сделку.
Не международное соглашение, а сговор. Для истории чёткое разделение этих двух понятий имеет немалое значение. Мюнхенская конференция никаких "рабочих функций" не выполняла. Она лишь оформила тайную сделку, достигнутую ранее. Актёры этой драмы даже не сочли нужным соблюсти элементарные правила камуфляжа. Чешские представители, которых поздно ночью 30 сентября пригласили в зал заседаний, чтобы ознакомить со сделкой, сообщили в Прагу:
"Чемберлен непрерывно зевал и не обнаруживал никаких признаков смущения. Господин Даладье явно находился в состоянии растерянности. Леже (генеральный секретарь МИДа Франции. - Авт.) заметил, что четыре государственных мужа не располагают временем, и определённо заявил, что никакого нашего ответа они не ждут, ибо считают план принятым".
Знали ли руководители западных стран, на что идут, подписывая мюнхенское соглашение? В своих секретных высказываниях они совершенно недвусмысленно отзывались об агрессивных целях Гитлера, но народам преподносилось иное. Так, французский премьер Даладье, подготавливая Мюнхен, уверял французскую общественность, будто он "умиротворит" Фюрера и направит его на путь мира. Одновременно в доверительном разговоре с дипломатами 25 сентября 1938 года Даладье признал, что целью Гитлера является "захват Чехословакии силой, её порабощение, а впоследствии установление своего господства в Европе". Однако, вернувшись в Париж после подписания соглашения, Даладье выступил в роли "миротворца" и сумел одурачить немалую часть обывателей. В Париже ему устроили триумфальную встречу. Но, как свидетельствует французская журналистка Женевьева Табуи, увидев ликующую толпу, Даладье пробормотал: "Глупцы, они не знают, чему апплодируют..."
Один из самых ярых английских "мюнхенцев", Сэмюэль Хор, в своих послевоенных воспоминаниях пишет: "Было бы неверно утверждать, будто наша слабость в военном отношении явилась главной причиной мюнхенского соглашения". Да, это поистине так. Легенда о военной слабости западных стран должна была служить лишь прикрытием для коварных политических целей мюнхенской политики. В действительности армии двух государств-союзников - Франции и Чехословакии - превосходили вдвое по численности немецкие войска того времени. А ведь этим государствам была обеспечена ещё и поддержка СССР.
В августе 1938 года из-за несогласия с установками Гитлера подал в отставку начальник генерального штаба армии Бек. Вокруг Бека сгруппировалась сильная оппозиция, считавшая, что немецкая военная каста должна бороться с авантюристической политикой Гитлера любыми средствами, вплоть до государственного переворота. Эта позиция профессиональных военных объяснялась, разумеется, не их пацифизмом, а просто трезвой оценкой обстановки. Оппозиция связалась с британским правительством. Проинформировав его о намерениях Гитлера и сообщив об оперативных планах нацистского руководства, она заверила британский кабинет в том, что если Британия останется твёрдой, Гитлер отступит. И это было действительно так! Однако британский кабинет не внял советам Бека. Он остался твёрдым. Но не в отпоре Гитлеру, а в проведении мюнхенской политики, имевшей лишь одну цель - натравить Гитлера на СССР.
Американский посол в Москве Дэвис сообщил секретарю президента Рузвельта: "Россия может сыграть значительную роль в деле защиты международного мира. Однако создаётся впечатление, что демократические государства Европы преднамеренно помогают нацистам в их попытках полностью изолировать эту великую державу от остального мира, и в особенности от Франции и Британии. Печально, но факт".
Этой же точки зрения придерживался видный английский историк Уилер-Беннет, находившийся в сентябре 1938 года в Чехословакии. Он писал: "За всеобщим желанием мира и за "приспособлением" к Гитлеру скрывалась в те дни - если не в мыслях самого Чемберлена, то, по крайней мере, в мыслях некоторых его советников - тайная надежда на то, что германскую экспансию удастся направить на Восток, где она со временем столкнётся с Советской Россией".