Для нравов и морали нацистов характерно, что почти д
Для нравов и морали нацистов характерно, что почти до самого убийства Штрассера - Гитлер и Штрассер внешне оставались близкими друзьями. В середине 20-х годов, когда Гитлер особенно опасался Штрассера, их нельзя было водой разлить. Гитлер не раз гостил в доме Штрассеров в Динкельсбюле. Он произнёс речь на могиле отца братьев Штрассер, был крёстным отцом детей Грегора Штрассера. А когда при странных обстоятельствах покончила с собой племянница Гитлера Гели Раубал, Штрассер много дней и ночей провёл с безутешным Фюрером.
Однако в 1925 году вопрос о том, кто кого низвергнет, далеко ещё не был решён. Первый бой между Гитлером и Штрассером произошёл по инициативе последнего осенью 1925 года. Конкретным поводом к выступлению Штрассера послужил вопрос об экспроприации земель и владений бывших княжеских домов. Все левые партии Германии требовали безвозмездного отчуждения княжеских владений, принадлежавших им до 1918 года. Нацистская верхушка во главе с Гитлером без всяких колебаний встала на сторону реакции, которая желала вернуть поместья их бывшим владельцам. 22 ноября 1925 года Штрассер по собственной инициативе созвал в Ганновере конференцию северогерманских функционеров. Он предлагал не только осудить позицию Гитлера по отношению к князьям, но и заменить пресловутые "25 пунктов", то есть официальную гитлеровскую программу 1920 года, своей, штрассеровской программой, в которой, между прочим, была предусмотрена экспроприация помещичьих земель, а также промышленного капитала, установление нового экономического строя - государственного феодализма - и замена рейхстага сословными палатами по примеру итальянских фашистов. Гитлер отказался явиться на конференцию, где он был в меньшинстве. В качестве своего представителя он послал Федера. Среди северогерманских бонз оказался перебежчик - кёльнский гаулейтер Роберт Лей. Федер и Лей решили сорвать конференцию на том основании, что она неправомочна, поскольку на ней не присутствует Фюрер. Однако им это не удалось. Конференция в Ганновере была весьма представительна: в ней участвовали гаулейтеры Ганновера, Шлезвиг-Гольштейна, Бранденбурга, Берлина, Померании, представители от Мекленбурга, Брауншвейга, Силезии. Из Эльберфельда (Рейнская область), где находился штаб Штрассера, кроме него самого, прибыли гаулейтер Кауфман и секретарь Штрассера Геббельс. На словах все присутствовавшие на конференции (кроме Лея и Федера) были чрезвычайно решительны. Так, гаулейтер Ганновера заявил, что Гитлер северогерманским и западногерманским нацистам "не указ". "У нас нет папы... как решило большинство, так и будет". Некий Гильдбрандт из Мекленбурга крикнул: "Долой мюнхенских реакционеров! Долой прислужников князей!" По некоторым сведениям, Геббельс заключил ганноверскую конференцию возгласом: "Я требую исключить господина Гитлера из НСДАП!"
Не последнюю роль в победе Гитлера над Штрассером сыграло то обстоятельство, что Фюрер в это время уже обладал большими средствами, которые он черпал от промышленников. Если Штрассер призывал своих сотрудников к умеренности и даже аскетизму, то Гитлер обеспечивал им богатую жизнь.
Уже в середине 20-х годов Гитлер учредил специальный партийный суд под названием УШЛА - Комиссию по расследованию и улаживанию. Об этом суде в Веймарской республике ходили самые невероятные слухи. Так, многие падкие на сенсацию иностранные журналисты утверждали, что УШЛА - самая страшная организация нацистов. Майор Бух, председатель УШЛА, считался более сильным человеком, чем сам Фюрер. Эти слухи, по-видимому, питались атмосферой таинственности и дешёвого детектива, которой сознательно окружала себя верхушка НСДАП. Документы, доступные нам сейчас, показывают, что партийный суд был послушным орудием в руках Гитлера и его ближайшего окружения. Недаром Бух называл себя "овчаркой Гитлера, которая помогает ему держать всё стадо".
Однако не только иностранные журналисты не были в курсе внутрипартийных дел нацистов. Даже сами нацисты не поняли вначале, для чего Фюреру понадобился специальный суд. После возникновения УШЛА часть партии рассчитывала, что партийные суды, прежде всего, оздоровят НСДАП, выведут на чистую воду таких нацистских бонз, как Штрейхер, Эссер и Вебер, займутся изобличением воровства, взяточничества и коррупции. Подобного рода фактов было в ту пору великое множество. Так, некий Хюттман ограбил кассу гамбургской организации. Один из руководителей СА положил себе в карман 30 тысяч марок, которые передали в нацистскую кассу руководители профсоюза торговых служащих. В весьма влиятельной организации в Эльберфельде некий Аксель Рипке, один из десяти городских фюреров, украл партийные деньги.
Первый председатель УШЛА Хейнеман, по-видимому, считал, что ему подсудны подобные дела. Но его быстро убрали, заменив Бухом. Хейнеман просто не понял Гитлера. Председатель УШЛА Бух и его помощники Ульрих Граф (человек с весьма тёмным прошлым) и молодой юрист Ганс Франк (в будущем кровавый палач Польши) были нужны Гитлеру только для того, чтобы блюсти "единство" и выбрасывать из НСДАП всех заподозренных в крамоле. Когда Буху рассказывали об уголовном преступлении кого-либо из видных нацистов, он вопрошал: "Ну, и что?" И на этом дело кончалось.
В силу различных общественно-политических и социальных причин в Германии в концу 19 века сложился особенно мощный и разветвлённый бюрократический аппарат. Прусские чиновники всегда считались образцом механической, нерассуждающей исполнительности и слепого послушания. Помещичье-юнкерская, а затем капиталистическая Германия побила своеобразный рекорд в канцелярщине - нигде в Европе не издавалось столько циркуляров и распоряжений, нигде не офорлось столько актов, не требовалось столько справок и документов от частного лица. В какой-то степени обновлённая партия Гитлера была сродни немецкой бюрократической машине.
Кроме того, строя свою машину власти, а потом и своё государство, нацисты внесли в него многие черты, присущие им самим - "элите сточной канавы", как их иногда называли. Гитлер и его личные друзья могли вмешиваться во все дела во всех инстнациях. Многие партийные отделы дублировали друг друга - и это было не случайностью, а системой, особенно после прихода нацистов к власти, когда партийные и государственные бонзы выполняли одни и те же функции, контролируя друг друга. Партийных чиновников всё время перебрасывали из города в город, и они меняли не только места жительства, но и профессию. А это уж вовсе не было в традициях германского государства: там чиновники всю жизнь просиживали в определённом отделе определённого ведомства, медленно поднимаясь с одной бюрократической ступеньки на другую.
Но сами дефекты и изъяны в нацистской бюрократии опять-таки играли на руку Гитлеру. По свидетельству очевидцев, Фюрер (в рамках железной дисциплины по отношению к руководству) поощрял неразбериху в партии. Ведь ему нужны были не просто аккуратные и послушные чиновники, но и буйные головорезы, герои "зальных побоищ", авантюристы. И Геббельс и Штрассер в 20-х годах самолично кидались бутылками и стульями и колошматили своих противников.
Но самое главное - для того, чтобы править всей этой нацистской ратью, необходимо было науськивать друг на друга отдельных людей, разделять, чтобы властвовать. Один из помощников Рема, штурмовик Людеке, писал, вспоминая 20-е годы: "Гитлер намеренно разжигал рознь, чтобы держать в руках вожжи". Альфред Розенберг, который, сидя в тюрьме перед Нюрнбергским процессом, занялся мемуарами, утверждал, что в середине 20-х годов Гитлер "совершенно сознательно разрешал создание антагонистических групп в партии, чтобы иметь возможность играть роль верховного судьи и арбитра". Наконец, Кребс, которого мы цитировали выше, рассказывал в своей книге, как Гитлер в 1928 году с удовлетворением взирал на драки (не только в переносном, но и в прямом смысле этого слова), которые возникали между гамбургскими штурмовиками и гамбургскими партийными функционерами. "Гитлер любил такие свары, - писал Кребс, - и всегда становился на сторону сильнейших, заявляя, что благодаря этому образуется элита". Побеждённых, по словам Кребса, он объявлял бунтовщиками и врагами единства.
Для укрепления личной власти Гитлера необходимы были также постоянные перетряски внутри партии. Даже крупные нацисты должны были помнить, что их посты и влияние целиком и полностью зависят от Фюрера.
Наряду со сколачиванием сильной партии Гитлер во второй половине 20-х годов создал также множество смежных организаций, которые должны были в будущем заменить все существовавшие в Германии общества, союзы, объединения. Эти массовые организации гитлеровцев сыграли чрезвычайно большую роль, развращая, терроризируя и подкупая широкие слои немецкого населения.
В середине 20-х годов Гитлер жил уже на широкую ногу. Ещё в 1925 году Гитлер поучал своего соперника Штрассера: "Послушай, Штрассер, тебе теперь совершенно не нужно жить как мелкому чиновнику. Продай свою аптеку и спокойно бери сколько хочешь из партийной кассы". Россказни о том, что он вёл жизнь "простого солдата", явно были пропагандистским мифом, рассчитанным на обывателя. Огромный штат Гитлера, начиная от телохранителей, кончая поварами и садовниками, стоил массу денег. Да и вообще финансовая система НСДАП была построена таким образом, чтобы создать для всех крупных нацистских функционеров жизненный стандарт, который не уступал бы стандарту мультимиллионеров. Партийная казна, а после 1933 года казна огромного государства - была в их полном распоряжении. В условиях фашистского тоталитарного строя, где главари были бесконтрольными и несменяемыми, и где каждое выступление против них расценивалось как выступление против режима, грань между личной собственностью и государственной для них полностью стёрлась. Любые, самые безумные траты, скажем, Геринга, Риббентропа, Геббельса легко проходили по графе "представительские расходы". Когда в Нюрнберге министра иностранных дел Риббентропа спрашивали, каким образом он мог построить и обставить на своё министерское жалованье столько домов, он, по-видимому, даже не понял вопроса. Риббентроп вовсе не считал себя вором, каким он был в действительности.
Верноподданный Гогенцоллернов был готов стать верноподданным Гитлера. Пивного завсегдатая, молившегося на пышные усы кайзера, легко было перекантовать на усики Фюрера. Тем более что нацисты ловко сумели использовать популярную идейку о сильной личности как панацею от всех бед - и от послевоенной разрухи, и от кризисов, и от репараций, и от действительных и мнимых унижений Германии со стороны богатых стран-победительниц. А главное, как спасение от коммунизма.
На одном из первых заседаний рейхстага в 1933 году - нацисты в то время формально считались одной из коалиционных партий - Папен робко возразил Гитлеру по какому-то конкретному поводу. В ответ на это Геринг, прервав его, сказал: "Господин Папен... в третьей империи есть Фюрер. И мы здесь собрались не для того, чтобы обсуждать его решения, а для того, чтобы выслушивать его приказы и исполнять их как можно лучше!"
Три года - 1930, 1931 и 1932 - были поворотными годами и в карьере Гитлера и в истории его движения. За это время ему удалось с помощью созданных им организаций подготовить свой приход к власти и тот нацистский переворот в Германии, который за этим последовал.
"Процветающая" Америка и Западная Европа охотно шли навстречу Германии в конце 20-х годов. Совсем иначе вели себя те же партнёры, после того как разразился экономический кризис. Теперь они заботились только о себе по принципу: каждый спасайся как можешь. Положение в Германии резко ухудшилось уже к 1930 году, но это было только начало. Немецкая экономика, связанная с иностранными капиталовложениями, задолжавшая другим странам, переносила кризис особенно болезненно. Продукция промышленности в Германии с 1929 по 1932 год упала почти вдвое. Для немецкого народа кризис был гигантской катастрофой. В сентябре 1929 года число безработных дошло до 1320 тысяч человек, а в сентябре 1931 года - до трёх миллионов. Через год, то есть в сентябре 1932 года, оно перевалило за 5 миллионов. В некоторые месяцы 1932 года в Германии было 6,5 миллионов официально зарегистрированных безработных, не считая незарегистрированных, то есть молодёжи, женщин и так далее. Больше всего пострадал от кризиса рабочий класс. Но огромные лишения выпали также на долю немецкого крестьянства - цены на сельскохозяйственные продукты падали; крестьянские хозяйства разорялись. Наконец, кризис поразил и, так называемые, "средние слои" - мелких лавочников, ремесленников. Их имущество за бесценок скупалось мощными трестами, универсальными магазинами, крупными предприятиями.
В 1929 году, то есть в начале экономического кризиса, число членов НСДАП увеличилось почти вдвое. Так же стремительно увеличилось и число штурмовиков. И не в последнюю очередь потому, что деклассированным, потерявшим средства к существованию и опору в жизни мелким буржуа нацистские организации давали много и материальных, и моральных привилегий, начиная от бесплатной еды, пива, "служебных" командировок, и кончая безнаказанностью за совершённые преступления. Лавочник, лишившийся своих доходов, охотнее, чем прежде, вступал в СА. Вместо того чтобы сидеть в нетопленной квартире и слушать причитания жены, он надевал коричневую форменную рубаху, вскакивал на "казённый" нацистский грузовик и отправлялся в чужой город, чтобы разгонять рабочую демонстрацию или охранять нацистские собрания, то есть как бы облекался властью.
Кроме того, как метко заметил один историк, нигде так приятно "не ненавиделось", как в нацистской партии. Издёрганный, озлобленный обыватель, искавший, на ком бы выместить свои обиды, получал в этой партии множество объектов для ненависти. В своих речах Гитлер выдавал бюргеру полный набор "виновников" тех тягот, которые этот бюргер терпел. В несчастьях Германии виноваты были, по словам Фюрера, союзные державы, прежде всего Франция, которая хотела "поработить" немецкий народ. Виноваты были веймарские чиновники и министры. Виноваты были богачи, оптовые торговцы и хозяева универсальных магазинов. Виноваты были евреи. Ну и, конечно, виноваты были марксисты и вообще красные, разжигавшие классовую борьбу и разделявшие немцев.
Однако речи Гитлера были, так сказать, "ширпотребом" нацистского предприятия. И не нужно преувеличивать их значения. Несмотря на большой рост нацистской партии, она была далеко не самой сильной и влиятельной в стране. Да и мелкие обыватели, которым было "приятно ненавидеть" в коричневых шеренгах, не составляли большинства немецкого народа. Конечно, нацисты были очень ловкими политиканами, демагогами и психологами, а их Фюрер в 1930 году научился "виртуозно играть на струнах мещанских сердец", разжигая в них шовинизм, милитаризм и крайний национализм. И всё же... партия Гитлера никогда не получила бы абсолютного большинства в рейхстаге. И всё же... нацистам никогда не удалось бы прийти к власти только благодаря голосам избирателей. Не немецкий народ избрал себе диктатора и нацистский режим, а правящие классы Германии навязали гитлеризм 70 миллионам немцев.
Западные исследователи много писали о том, что, если бы Брюнинг смог предположить, к каким последствиям приведёт роспуск рейхстага в июле 1930 года, он бы никогда не сделал этого шага. Весьма возможно. Уже через 3 года стало понятно, что все ведущие немецкие политики были как бы поражены полной слепотой. Словно сговорившись, они рыли яму сами себе и устраивали зелёную улицу Гитлеру. Можно подумать, что на хитрых и ловких политиков Германии нашло наваждение. Но наваждение это было отнюдь не психологического характера. Страх перед революцией, перед коммунизмом ослеплял и оглуплял немецких политиков, так же как впоследствии, в дни Мюнхена, он ослеплял и оглуплял английских и французских министров.
Самой внушительной победой нацистов были выборы в июле 1932 года в рейхстаг. На них НСДАП получила 13 миллионов 745 тысяч голосов и 230 мандатов (за социал-демократов голосовало 8 миллионов человек).
Однако даже в этот кульминационный момент, НСДАП не имела возможности прийти к власти легальным путём по той простой причине, что не смогла завоевать большинства в рейхстаге. Более того, на выборах добилась ощутимого успеха коммунистическая партия. Уже в 1932 году самим нацистам стало ясно, что решающей победы на выборах им не одержать. Геббельс записал в своём дневнике: "Теперь должно случиться что-то непредвиденное. Мы должны прийти к власти в обозримый период времени. Иначе мы напобеждаемся на выборах до собственной гибели".
Начиная с ноября 1932 года звезда нацистов начала закатываться. На выборах в рейхстаг 5 ноября гитлеровцы впервые после 1930 года потеряли голоса - 2 миллиона из 13. Число их мандатов уменьшилось с 230 до 196 (всего в рейхстаге было свыше 600 мест). Коммунисты вновь увеличили число мандатов. Примерно в это время в разговоре с Раушнингом Фюрер осведомился, существует ли между Германией и Данцигом соглашение о выдаче политических беженцев. У Раушнинга создалось совершенно определённое впечатление о том, что Гитлер заранее заботился о безопасном убежище для себя - его положение в Германии казалось ему чрезвычайно шатким. В дневнике Геббельса буквально накануне 30 января 1933 года, дня, когда Гитлер стал канцлером Германии, есть такая знаменательная запись: "Фюрер часами меряет большими шагами комнату отеля... Потом вдруг останавливается и говорит мне: "Если партия распадётся, то я через три месяца пущу себе пулю в лоб". Когда в январе 1930 года Шушниг - австрийский министр иностранных дел, а впоследствии последний австрийский канцлер, смещённый Гитлером, постетил последнего ненацистского рейхсканцлера Германии Шлейхера, тот сказал ему: "Господин Гитлер - уже не проблема, вопрос о нём решён, его движение не является больше политической опасностью. Эта забота принадлежит ныне вчерашнему дню". В конце 1932 года Геббельс записал в своём дневнике: "...будущее темно и мрачно. Все предположения и надежды полностью исчезли".
Уже антидемократическая политика рейхсканцлера Брюнинга привела к тому, что немецкое правительство стало, как говорили тогда в Германии, "правительством при президенте". Практически всеми делами в стране упралвляла небольшая кучка людей из непосредственного окружения Гинденбурга - сам президент, Отто Мейснер - начальник его канцелярии, а затем фон Папен. Все эти политики были крайне правого толка и пытались договориться с Гитлером, видя в нём возможного защитника от бунта и хаоса.
В январе 1932 года перед Брюнингом встала большая проблема - истекал срок полномочий президента Гинденбурга. Брюнинг решил продлить этот срок на 2 года без выборов, боясь, что на выборах Гинденбург потерпит поражение, а вместе с тем полетит и вся хитроумно построенная комбинация с президентским правительством, не имевшим прочного большинства в рейхстаге. При этом Брюнинг ссылался на то, что Гинденбург слишком стар, чтобы перенести все треволнения новых выборов и предвыборной кампании. Однако для отмены выборов Брюнингу нужна была поддержка всех правых сил, в том числе и НСДАП. Брюнинг обратился к Гитлеру. Когда Фюрер получил телеграмму Брюнинга, он находился в редакции "Фелькишер беобахтер" с Гессом и Розенбергом. Прочтя телеграмму, Гитлер исполнил нечто вроде танца дикарей и закричал: "Теперь они у меня в кармане. Они признали меня как партнёра для переговоров".
После длительного торга, в котором решающую роль сыграл рейхсвер, Гинденбург назначил 2 декабря 1932 года рейхсканцлером Германии генерала Шлейхера.
Однако победа Шлейхера была пирровой победой. Многочисленные интриги и предательства генерала, жервами которых были канцлер Брюнинг, Гренер и, наконец, Папен, только расчищали дорогу Гитлеру, ибо активная деятельность хитроумного Шлейхера привела к тому. что он окончательно расшатал парламентскую систему в Германии. Таков был первый просчёт Шлейхера. Второй его просчёт заключался в том, что он решил обойти Гитлера и сговориться за его спиной с верхушкой НСДАП. При этом Шлейхер исходил из своего опыта сделок с обычными буржуазными партиями, где всегда можно было отстранить одного лидера и сторговаться с другим. Однако нацистская партия была построена на принципе фюрерства, на безусловном послушании и казарменной дисциплине. И довольно скоро Шлейхеру это пришлось понять.
Никакая другая партия не могла сравнитья с НСДАП в беззастенчивовсти пропагандистских мифов. Некоторые пропагандистские кампании, проводимые в те годы НСДАП, были просто травлей отдельных лиц. Для примера сошлёмся на на травлю вице-полицей-президента Берлина доктора Бернгардта Вейса. Вейс был еврей, и потому Геббельс избрал его своей основной мишенью. Кампанию, которую он вёл против этого человека, в прошлом офицера, иначе чем хулиганской не назовёшь. Особенно она усилилась в 1932 году. Еженедельные статьи в "Ангриффе", листовки и даже специальная брошюра "Книга об Исидоре" (так Геббельс прозвал Бернарда Вейса) были столь грязные, что впоследствии другой нацист Дарре, враждовавший с Геббельсом, сказал, что Геббельс залил своим гноем Вейса. Клевете и оскорблениям подвергались и другие противники Гитлера. Суды приговаривали Геббельса, Штрейхера и других пропагандистов Гитлера к пустяковым штрафам, и они похвалялись тем, какую великолепную рекламу эти суды создают нацистской партии.
Неправильно было бы придавать нацистской пропаганде слишком уж всеобъемлющее значение. Широко распространённое мнение о том, что Гитлер "завоевал" немцев своей пропагандой, в первую очередь пропагандой, призывавшей покончить с Версальским договором, - неправильно. В этом смысле историки на Западе не вполне точно оценивают обстановку. Против несправедливого Версальского договора выступали не только гитлеровцы, но и широкие массы прогрессивно настроенных немцев. Борьба против Версаля отнюдь не была находной нацистов. В 1931-33 годах пропаганду, основанную на глупости Версаля (выражение историка Калова), вели не только нацисты. Как нетрудно догадаться, Гитлер не имел также никакого позитивного плана для прекращения кризиса. Свои рецепты по борьбе с застоем производства были у всех буржуазных партий Германии. "Специфические слабости Веймарской конституции", по определению всё того же Калова, не могли стать гвоздём предвыборных платформ нацистов. Ведь эту конституцию они формально даже не отменили, когда пришли к власти.
Словом, всё не так-то просто. Недаром многие весьма квалифицированные историки, изучающие документы и речи гитлеровцев начала 30-х годов, становятся в тупик. Они не могут понять, каковы же были основные линии пропаганды Фюрера. И в этом нет ничего удивительного. Ибо основной линией Гитлера было как раз отсутствие таковой. Это не значит, конечно, что у будущего диктатора не было общих постоянных лозунгов. Таких лозунгов у него было два - антикоммунизм и борьба против "мирового еврейства". Но эти лозунги не являлись столь уж действенными, как это принято думать сейчас. В 30-х годах нужны были и другие лозунги, больше подходившие к тогдашнему умонастроению людей. И эти лозунги нацисты давали строго применительно к той прослойке населения, в которой они в каждый данный момент вели агитацию.
Здесь повторилось то же, что было на заре создания НСДАП во время составления программы. Программа эта была программой "для всех": каждый мог из неё вычитать того, чего жаждала его душа. Неважно, что выполнить такую программу не была в состоянии ни одна политическая партия. Гитлеровская программа заведомо не была рассчитана на выполнение. Так же как не были рассчитаны на выполнение предвыборные обещания НСДАП. Как раз в этом и был сознательный и циничный расчёт нацистов.
Фактически в 30-х годах у Гитлера имелась не одна предвыборная платформа, а множество. Для крестьян, для рабочих, для мелких буржуа, для молодёжи, для стариков, для крупных капиталистов, для аграриев, для военной касты.
В воспоминаниях Отто Штрассера есть любопытное наблюдение: он рассказывает об ораторском даре Гитлера. Слушать начало его речи, утверждал Штрассер, было мучением. Он запинался, с трудом выдавливал из себя слова, останавливался на каждом шагу, произносил бессвязные фразы. Но в середине выступления происходил перелом: "...казалось, он всасывает в себя восприятия и эмоции своих слушателей и сам приходит в экстаз". Умение "всасывать" эмоции различных слоёв общества и офорть их в виде броских политических лозунгов сослужило весьма большую службу нацистам. А то обстоятельство, что партия нацистов была не партией в обычном смысле слова, а военизированной когортой, где не существовало критики, где царило абсолютное повиновение, очень помогало "многопрограммности" НСДАП. Ведь только Фюрер понимал идею и полностью знал конечную цель борьбы. Рядовой нацист просто не мог спросить, почему в одной аудитории Гитлер говорит одно, а в другой - противоположное.
В разговоре с Отто Штрассером Гитлер сказал: "Вы хотите, стало быть, дать право каждому члену партии решать - остался ли Фюрер верен, так называемой, "партийной идее" или нет? Но ведь это самая дурная демократия! Для нас Фюрер - это и есть идея. И каждый член партии должен делать только одно - повиноваться Фюреру. Фюрер - воплощение идеи, только он знает цель..."
Несмотря на обилие документов, представители промышленного и финансового капитала до сих пор пытаются скрыть своё участие в преступлениях гитлеризма. Характерно, что в последние дни Рейха были уничтожены не архивы гестапо, не служебная переписка нацистских руководителей (к примеру, переписка Кальтенбруннера и Бормана) и даже не личные бумаги гитлеровцев, а приходные книги казначея НСДАП Ксавера Шварца, в которые изо дня в день заносились "пожертвования" немецких монополистов. Сам Шварц просидел в американской тюрьме с 1945 по 1947 год, но протоколы его допросов опубликованы не были.
Характерно также, что по вопросу об абсолютных суммах субсидий НСДАП нацисты давали крайне сбивчивые и неясные показания. Функ, например, говорил на Нюрнбергском процессе, что рейнско-вестфальская группа промышленников в 1931-32 годах дала Гитлеру около миллиона марок. Когда же Функа спросили, сколько всего промышленники дали Гитлеру, он ответил: "Не более нескольких миллионов". Тиссен в своей книге "Я платил Гитлеру" пишет, что "все суммы, которые тяжёлая промышленность дала Гитлеру, исчисляются в два миллиона марок". При этом Тиссен утверждает, что только он один подарил Гитлеру миллион марок. Чтобы понять, насколько преуменьшены эти суммы, сошлёмся на историка Хальгартена, подсчитавшего, что затраты НСДАП на последнем этапе перед её приходом к власти на пропаганду, на СА, на выборные кампании и так далее составили от 70 до 90 миллионов марок.
Все это не помешало, однако, почти 20 лет спустя после разгрома нацизма крупному западногерманскому экономисту Вильгельму Тройе написать, что "лишь немногие большие концерны" поспешили установить контакт с Гитлером и нацистской партией. По мнению Тройе, в конце 1932 года старые промышленные династии Рейна и Рура испытывали даже страх перед "гитлеровским тоталитаризмом". А ещё почти через 10 лет после Тройе историк Фест писал, что нацисты получили в течение 3 лет, с 1930 до 30 января 1933 года, всего около 6 миллионов марок. Самое удивительное в этом утверждении заключается в том, что несколькими страницами ниже Фест, ссылаясь на Конрада Хейдена, пишет, что бюджет нацистов в этом время достигал не то 70 миллионов марок, не то 90 миллионов марок. "Ведь они содержали 10 тысяч местных организаций (ортсгруппен), разветвлённый аппарат функционеров и почти полумиллионную собственную армию, не говоря уже о том, что им пришлось провести за один лишь 1932 год множество дорогостоящих предвыборных кампаний".
Откуда же взялись эти поистине гигантские суммы у "бедных, как церковные мыши", нацистов?
Гугенберг, глава ультрареакционной Немецкой национальной партии, за кулисами которой стояли наиболее правые круги промышленников, заинтересовался Гитлером ещё в 1928 году. Сам он был миллионером, в прошлом занимал пост директора крупповского концерна, потом разбогател на инфляции и создал "империю пропаганды". Под его контролем находились десятки газет и информационных агентств, а также крупнейшая в Германии кинофирма "Уфа". В 1928 году Гугенберг возглавил Немецкую национальную партию. Эта партия, так же как и нацисты, имела свою "приватную" армию, уже упоминавшийся "Стальной шлем", главой которого был Франц Зельдте.
Считается, что Гугенберг пошёл на сговор с Гитлером потому, что у него не было опоры в массах, и потому, что он переживал трудности внутри партии. Однако первое свидание Гугенберг - Гитлер в берлинском клубе "Немецкий орден" произошло тогда, когда партии Гитлера ещё не снились парламентские успехи 30-х годов. В мае 1928 года НСДАП получила из 31 миллиона голосов всего 810 тысяч и соответственно - 12 мандатов из 608 в рейхстаге. А у понесшей большие потери Немецкой национальной партии было как-никак 73 мандата. Тем не менее Гугенберг изо всех сил стремился к встрече с Гитлером, а Гитлер делал вид, что он в этой встрече не так уж заинтересован. Чем объясняется столь странный психологический "сдвиг" у Гугенберга, сдвиг, который произошёл затем и у десятков крупнейших немецких монополистов?
И тут хочется привести один небольшой эпизод, который проливает свет не только на союз Гугенберга с Гитлером, но и на союзы Гитлера со всеми остальными немецкими промышленниками. В 1929 году Рудольф Гесс, заместитель Гитлера, разъезжал по Германии для сбора средств у промышленных магнатов. На встрече с ними в Гамбурге Гесс молча вынул из портфеля две пачки фотографий. В одной была серия фотографий с демонстрациями трудящихся, в другой - фотографии на тему: "СА маршируют". Гесс раздал фотографии и сказал буквально следующее: "Вы видели, господа, силы разрушения, которые угрожают уничтожить ваши конторы, фабрики, всё ваше богатство. Я показал вам также, как создаётся власть порядка. Мы фанатично стремимся искоренить дух бунта. К сожалению, одного стремления мало, необходимы ещё материальные предпосылки. СА - бедны, нацисты - бедны, вся организация - бедна. Откуда придут сапоги, форма, флаги, барабаны, словом, всё снаряжение, которое необходимо для сегодняшнего политического стиля, если нет денег? Их должны дать те, кто ими владеет, чтобы в конце концов не потерять того, чем они владеют".
В 1945 году, находясь в заключении, "пушечный король" Крупп с циничной откровенностью ответил на вопрос корреспондента, почему он и его коллеги поддержали Гитлерав 30-х годах. "Экономика нуждается в спокойном поступательном развитии, - сказал Крупп. - В результате борьбы между многими немецкими партиями и силами беспорядка (читай: рабочего движения. - Авт.) не существовало возможности для производительной деятельности. Мы - члены семьи Крупп - не идеалисты, а реалисты... у нас создалось впечатление, что Гитлер обеспечит нам необходимое, здоровое развитие. И он действительно сделал это... Нам было необходимо суровое, крепкое руководство".
Пожалуй, ещё более откровенно выразил отношение промышленников к Гитлеру в 30-х годах Вальтер Функ, будущий нацистский министр экономики. На Нюрнбергском процессе Функ сказал: "Мои друзья из промышленности были в те дни (речь идёт о начале 30-х годов. - Авт.) убеждены, что НСДАП в не очень далёком будущем придёт к власти, должна будет прийти, чтобы предотвратить коммунизм и гражданскую войну".
Примерно то же показал на допросе в июле 1947 года и кёльнский банкир Шредер. "Всеобщее стремление ведущих лиц промышленности заключалось в том, - заявил Шредер, - чтобы к власти в Германии пришёл сильный фюрер, который мог бы образовать сильное и стабильное правительство. Когда НСДАП 5 ноября 1932 года потерпела своё первое поражение, и стало ясно, что её звезда начала клониться к закату, поддержка со стороны промышленников стала особенно настоятельной, все они были связаны страхом перед большевизмом и надеждой на то, что национал-социалисты - коль скоро они придут к власти - установят в Германии прочный политический и экономический фундамент". И далее в показаниях Шредера следуют особенно зловещие фразы: "Нужно упомянуть в этой связи, что Гитлер проектировал увеличить немецкий вермахт со 100 тысяч до 300 тысяч человек". "Было широко известно, что одним из важнейших программных пунктов Гитлера был разрыв Версальского договора и возрождение сильной Германии как в военном, так и в экономическом отношениях".
Спустя почти 50 лет после того, как промышленные и финансовые магнаты осуществили заговор против демократии в Германии и против мира во всём мире, и через 36 лет после конца войны господа монополисты далеко не так откровенны, как были откровенны дававшие показания Шахт и Крупп, Функ и Шредер в первые годы после поражения Германии. Теперь они или их наследники уверяют, что не знали намерений Гитлера во всём их объёме, не предполагали, что впередеи маячат Освенцим и Треблинка и многолетняя опустошительная война. И тут вспоминается протокол допроса бывшего президента рейхсбанка Яльмара Шахта от 20 июля 1945 года.
"Вопрос. Думаю, что вы очень внимательно прочли "Майн кампф"?
Ответ. Да".